Рефераты

Зигмунд Фрейд - Введение в психоанализ (лекции)

Мы могли бы согласиться с философом Вундтом в том, что оговорка появляется,

когда вследствие физического истощения ассоциативные наклонности начинают

преобладать над другими побуждениями в речи. С этим можно было бы легко

согласиться, если бы это не противоречило фактам возникновения оговорки в

случаях, когда отсутствуют либо физические, либо ассоциативные условия для

ее появления1.

Но особенно интересным кажется мне ваш следующий вопрос — каким образом

можно убедиться в существовании двух соперничающих намерений? Вы и не

подозреваете, к каким серьезным выводам ведет нас этот вопрос. Не правда

ли, одно из двух намерений, а именно нарушенное (gestцrte), обычно не вызы-

----------------------------------------

1 Не отрицая установленных экспериментальной психологией зависимостей

поведенческих актов от ассоциаций (т. е. связи психических явлений,

возникшей благодаря их смежности в пространстве и времени), от

направленности и сосредоточенности внимания, а также от возможного влияния

психофизиологического состояния субъекта в данный момент, Фрейд считал все

эти факты лишь “поверхностными” симптомами, за которыми скрыто мощное

действие реальных мотивационных факторов. Именно последние служат той

силой, которая придает ассоциациям, вниманию и другим феноменам сознания и

поведения определенную направленность.

[48]

вает сомнений: человек, совершивший ошибочное действие, знает о нем и

признает его. Сомнения и размышления вызывает второе, нарушающее (stцrende)

намерение. Мы уже слышали, а вы, конечно, не забыли, что в ряде случаев это

намерение тоже достаточно ясно выражено. Оно обнаруживается в эффекте

оговорки, если только взять на себя смелость считать этот эффект

доказательством. Президент, который допускает оговорку с обратным смыслом,

конечно, хочет открыть заседание, но не менее ясно, что он хочет его и

закрыть. Это настолько очевидно, что тут и толковать нечего. А как

догадаться о нарушающем намерении по искажению в тех случаях, когда

нарушающее намерение только искажает первоначальное, не выражая себя

полностью?

В первом ряде случаев это точно так же просто и делается таким же

образом, как и при определении нарушенного намерения. О нем сообщает сам

допустивший оговорку, он сразу может восстановить то, что намеревался

сказать первоначально: “Das draut, nein, das dauert vielleicht noch einen

Monat” [Это драут, нет, это продлится, вероятно, еще месяц]. Искажающее

намерение он тут же выразил, когда его спросили, что он хотел сказать

словом “драут”: “Das ist eine traurige Geschichte [Это печальная история].

Во втором случае, при оговорке “Vorschwein”, он сразу же подтверждает, что

хотел сначала сказать: “Das ist Schweinerei” [Это свинство], но сдержался и

выразился по-другому. Искажающее намерение здесь так же легко установить,

как и искаженное. Я намеренно остановился здесь на таких примерах, которые

приводил и толковал не я или кто-нибудь из моих последователей. Однако в

обоих этих примерах для решения проблемы нужен был один небольшой прием.

Надо было спросить говорившего, почему он сделал именно такую оговорку и

что он может о ней ска-

[49]

зать. В противном случае, не желая ее объяснять, он прошел бы мимо нее. На

поставленный же вопрос он дал первое пришедшее ему в голову объяснение. А

теперь вы видите, что этот прием и его результат и есть психоанализ и

образец любого психоаналитического исследования, которым мы займемся

впоследствии.

Не слишком ли я недоверчив, полагая, что в тот самый момент, когда у вас

только складывается представление о психоанализе, против него же

поднимается и протест? Не возникает ли у вас желания возразить мне, что

сведения, полученные от человека, допустившего оговорку, не вполне

доказательны? Отвечая на вопросы, он, конечно, старался, полагаете вы,

объяснить свою оговорку, вот и сказал первое, что пришло ему в голову и

показалось хоть сколь-нибудь пригодным для объяснения. Но это еще не

доказательство того, что оговорка возникла именно таким образом. Конечно,

могло быть и так, но с таким же успехом и иначе. Ему в голову могло прийти

и другое объяснение, такое же подходящее, а может быть, даже лучшее.

Удивительно, как мало у вас, в сущности, уважения к психическому факту!

Представьте себе, что кто-то произвел химический анализ вещества и

обнаружил в его составе другое, весом в столько-то миллиграммов. Данный вес

дает возможность сделать определенные выводы. А теперь представьте, что

какому-то химику пришло в голову усомниться в этих выводах, мотивируя это

тем, что выделенное вещество могло иметь и другой вес. Каждый считается с

фактом, что вес именно такой, а не другой, и уверенно строит на этом

дальнейшие выводы. Если же налицо психический факт, когда человеку приходит

в голову определенная мысль, вы с этим почему-то не считаетесь и говорите,

что ему могла прийти в голову и другая мысль! У вас есть иллюзия личной

психической сво-

[50]

боды, и вы не хотите от нее отказаться. Мне очень жаль, но в этом я самым

серьезным образом расхожусь с вами во мнениях.

Теперь вы не станете больше возражать, но только до тех пор, пока не

найдете другого противоречия. Вы продолжите: мы понимаем, что особенность

техники психоанализа состоит в том, чтобы заставить человека самого решить

свои проблемы. Возьмем другой пример: оратор приглашает собравшихся

чокнуться (отрыгнуть) за здоровье шефа. По нашим словам, нарушающее

намерение в этом случае — унизить, оно и не дает оратору выразить почтение.

Но это всего лишь наше толкование, основанное на наблюдениях за пределами

оговорки. Если мы в этом случае будем расспрашивать оговорившегося, он не

подтвердит, что намеревался нанести оскорбление, более того, он будет

энергично это отрицать. Почему же мы все же не отказываемся от нашего

недоказуемого толкования и после такого четкого возражения?

Да, на этот раз вы нашли серьезный аргумент. Я представляю себе

незнакомого оратора, возможно, ассистента того шефа, а возможно, уже приват-

доцента, молодого человека с блестящим будущим. Я настойчиво стану его

выспрашивать, не чувствовал ли он при чествовании шефа противоположного

намерения? Но вот я и попался. Терпение его истощается, и он вдруг

набрасывается на меня: “Кончайте вы свои расспросы, иначе я не поручусь за

себя. Своими подозрениями вы портите мне всю карьеру. Я просто оговорился,

сказал aufstoЯen вместо anstoЯen, потому что в этом предложении уже два

раза употребил “auf”. У Мерингера такая оговорка называется отзвуком, и

нечего тут толковать вкривь и вкось. Вы меня поняли? Хватит”. Гм, какая

удивительная реакция; весьма энергичное отрицание. С молодым человеком

ничего не поделаешь, но я про себя думаю, что его выдает

[51]

сильная личная заинтересованность в том, чтобы его ошибочному действию не

придавали смысла. Может быть, и вам покажется, что неправильно с его

стороны вести себя так грубо во время чисто теоретического обследования,

но, в конце концов, подумаете вы, он сам должен знать, что он хотел

сказать, а чего нет. Должен ли? Пожалуй, это еще вопрос.

Ну, теперь вы точно считаете, что я у вас в руках. Так вот какова ваша

техника исследования, я слышу, говорите вы. Если сделавший оговорку говорит

о ней то, что вам подходит, то вы оставляете за ним право последней

решающей инстанции. “Он ведь сам это сказал!” Если же то, что он говорит,

вам не годится, вы тут же заявляете: нечего с ним считаться, ему нельзя

верить.

Все это так. Я могу привести вам аналогичный случай, где дело обстоит

столь же невероятно. Если обвиняемый признается судье в своем проступке,

судья верит его признанию; но если обвиняемый отрицает свою вину, судья не

верит ему. Если бы было по-другому, то не было бы правосудия, а вы ведь

признаете эту систему, несмотря на имеющиеся в ней недостатки.

Да, но разве вы судья, а сделавший оговорку подсудимый? Разве оговорка —

преступление?

Может быть, и не следует отказываться от этого сравнения. Но посмотрите

только, к каким серьезным разногласиям мы пришли, углубившись в такую,

казалось бы, невинную проблему, как ошибочные действия. Пока мы еще не в

состоянии сгладить все эти противоречия. Я все-таки предлагаю временно

сохранить сравнение с судьей и подсудимым. Согласитесь, что смысл

ошибочного действия не вызывает сомнения, если анализируемый сам признает

его. Зато и я должен согласиться с вами, что нельзя представить прямого

доказательства предполагаемого смысла оши-

[52]

бочного действия, если анализируемый отказывается сообщить какие-либо

сведения или же он просто отсутствует. В таких случаях так же, как и в

судопроизводстве, прибегают к косвенным уликам, которые позволяют сделать

более или менее вероятное заключение. На основании косвенных улик суд

иногда признает подсудимого виновным. У нас нет такой необходимости, но и

нам не следует отказываться от использования таких улик. Было бы ошибкой

предполагать, что наука состоит только из строго доказанных положений, да и

неправильно от нее этого требовать. Такие требования к науке может

предъявлять только тот, кто ищет авторитетов и ощущает потребность заменить

свой религиозный катехизис на другой, хотя бы и научный. Наука насчитывает

в своем катехизисе мало аподиктических положений, в ней больше утверждений,

имеющих определенную степень вероятности. Признаком научного мышления как

раз и является способность довольствоваться лишь приближением к истине и

продолжать творческую работу, несмотря на отсутствие окончательных

подтверждений.

На что же нам опереться в своем толковании, где найти косвенные улики,

если показания анализируемого не раскрывают смысла ошибочного действия? В

разных местах. Сначала будем исходить из аналогии с явлениями, не

связанными с ошибочными действиями, например, когда мы утверждаем, что

искажение имен при оговорке имеет тот же унижающий смысл, как и при

намеренном коверканий имени. Далее мы будем исходить из психической

ситуации, в которой совершается ошибочное действие, из знания характера

человека, совершившего ошибочное действие, из тех впечатлений, которые он

получил до ошибочного действия, возможно, что именно на них он и реагировал

этим ошибочным действием. Обычно мы толкуем ошибочное действие, исходя из

общих соображений,

[53]

и высказываем сначала только предположение, гипотезу для толкования, а

затем, исследуя психическую ситуацию допустившего ошибку, находим ему

подтверждение. Иногда приходится ждать событий, как бы предсказанных

ошибочным действием, чтобы найти подтверждение нашему предположению.

Если я ограничусь одной только областью оговорок, я едва ли сумею столь

же легко найти нужные доказательства, хотя и здесь есть отдельные

впечатляющие примеры. Молодой человек, который хотел бы begleitdigen даму,

наверняка робкий; даму, муж которой ест и пьет то, что она хочет, я знаю

как одну из тех энергичных женщин, которые умеют командовать всем в доме.

Или возьмем такой пример: на общем собрании “Конкордии” молодой член этого

общества произносит горячую оппозиционную речь, во время которой он

обращается к членам правления, называя их “VorscAssmitglieder” [члены

ссуды], словом, которое может получиться из слияния слов Vorstand

[правление] и AusschuЯ [комиссия]. Мы предполагаем, что у него возникло

нарушающее намерение, противоречащее его оппозиционным высказываниям и

которое могло быть связано со ссудой. Действительно, вскоре мы узнаем, что

оратор постоянно нуждался в деньгах и незадолго до того подал прошение о

ссуде. Нарушающее намерение действительно могло выразиться в такой мысли:

сдержись в своей оппозиции, это ведь люди, которые разрешат тебе выдачу

ссуды.

Я смогу привести вам целый ряд таких уличающих доказательств, когда

перейду к другим ошибочным действиям.

Если кто-то забывает хорошо известное ему имя и с трудом его запоминает,

то можно предположить, что против носителя этого имени он что-то имеет и не

хочет о нем думать. Рассмотрим психическую ситуацию,

[54]

в которой происходит это ошибочное действие. “Господин У был безнадежно

влюблен в даму, которая вскоре выходит замуж за господина X. Хотя господин

У давно знает господина Х и даже имеет с ним деловые связи, он все время

забывает его фамилию и всякий раз, когда должен писать ему по делу,

справляется о его фамилии у других”.* Очевидно, господин У не хочет ничего

знать о счастливом сопернике. “И думать о нем не хочу”.

Или другой пример: дама справляется у врача о здоровье общей знакомой,

называя ее по девичьей фамилии. Ее фамилию по мужу она забыла. Затем она

признается, что очень недовольна этим замужеством и не выносит мужа своей

подруги.**

Мы еще вернемся к забыванию имен и обсудим это с разных сторон, сейчас же

нас интересует преимущественно психическая ситуация, в которой происходит

забывание.

Забывание намерений в общем можно объяснить потоком противоположных

намерений, которые не позволяют выполнить первоначальное намерение. Так

думаем не только мы, занимающиеся психоанализом, это общепринятое мнение

людей, которые придерживаются его в жизни, но почему-то отрицают в теории.

Покровитель, извиняющийся перед просителем за то, что забыл выполнить его

просьбу, едва ли будет оправдан в его глазах. Проситель сразу же подумает:

ему ведь совершенно все равно; хотя он обещал, он ничего не сделал. И в

жизни забывание тоже считается в известном отношении предосудительным,

различий между житейской и психоаналитической точкой зрения на эти

ошибочные действия, по-видимому, нет. Представьте себе хозяйку, которая

встречает гостя слова-

----------------------------------------

* По К. Г. Юнгу (1907, 52).

** По А. А. Бриллу (1912, 191).

[55]

ми: “Как, вы пришли сегодня? А я и забыла, что пригласила вас на сегодня”.

Или молодого человека, который признался бы возлюбленной, что он забыл о

назначенном свидании. Конечно, он в этом не признается, а скорее придумает

самые невероятные обстоятельства, которые не позволили ему прийти на

свидание и даже не дали возможности предупредить об этом. На военной

службе, как все знают и считают справедливым, забычивость не является

оправданием и не освобождает от наказания. Здесь почему-то все согласны,

что определенное ошибочное действие имеет смысл, причем все знают какой.

Почему же нельзя быть до конца последовательным и не признать, что и к

другим ошибочным действиям должно быть такое же отношение? Напрашивается

естественный ответ.

Если смысл этого забывания намерений столь очевиден даже для

неспециалиста, то вы не будете удивляться тому, что и писатели используют

это ошибочное действие в том же смысле. Кто из вас читал или видел пьесу Б.

Шоу Цезарь и Клеопатра, тот помнит, что в последней сцене перед отъездом

Цезаря преследует мысль, будто он намеревался что-то сделать, о чем теперь

забыл. В конце концов оказывается, что он забыл попрощаться с Клеопатрой.

Этой маленькой сценой писатель хочет приписать великому Цезарю

преимущество, которым он не обладал и к которому совсем не стремился. Из

исторических источников вы можете узнать, что Цезарь заставил Клеопатру

последовать за ним в Рим, и она жила там с маленьким Цезарионом, пока

Цезарь не был убит, после чего ей пришлось бежать из города.

Случаи забывания намерений в общем настолько ясны, что мало подходят для

нашей цели получить косвенные улики для объяснения смысла ошибочного

действия из психической ситуации. Поэтому обратимся к особенно многозначным

и малопонятным ошибоч-

[56]

ным действиям — к затериванию и запрятыванию вещей. Вам, конечно, покажется

невероятным, что в затеривании, которое мы часто воспринимаем как досадную

случайность, участвует какое-то наше намерение. Но можно привести множество

наблюдений вроде следующего. Молодой человек потерял дорогой для него

карандаш. За день до этого он получил письмо от шурина, которое

заканчивалось словами: “У меня нет желания потворствовать твоему

легкомыслию и лени”.* Карандаш был подарком этого шурина. Без такого

совпадения мы, конечно, не могли бы утверждать, что в затеривании карандаша

участвует намерение избавиться от вещи. Аналогичные случаи очень часты.

Затериваются предметы, когда поссоришься с тем, кто их дал и о ком

неприятно вспоминать, или когда сами вещи перестают нравиться и ищешь

предлога заменить их другими, лучшими. Проявлением такого же намерения по

отношению к предмету выступает и то, что его роняют, разбивают, ломают.

Можно ли считать случайностью, что как раз накануне своего дня рождения

школьник теряет, портит, ломает нужные ему вещи, например ранец или

карманные часы?

Тот, кто пережил много неприятного из-за того, что не мог найти вещь,

которую сам же куда-то заложил, вряд ли поверит, что он сделал это

намеренно. И все-таки нередки случаи, когда обстоятельства, сопровождающие

запрятывание, свидетельствуют о намерении избавиться от предмета на

короткое или долгое время. Вот лучший пример такого рода.

Молодой человек рассказывает мне: “Несколько лет тому назад у меня были

семейные неурядицы, я считал свою жену слишком холодной, и, хотя я

признавал ее прекрасные качества, мы жили без нежных чувств друг к другу.

Однажды она подарила мне кни-

----------------------------------------

* По Б. Даттнеру.

[57]

гу, которую купила во время прогулки и считала интересной для меня. Я

поблагодарил за зтот знак "внимания", обещал прочесть книгу, спрятал ее и

не мог потом найти. Так прошли месяцы, иногда я вспоминал об исчезнувшей

книге и напрасно пытался найти ее. Полгода спустя заболела моя любимая

мать, которая жила отдельно от нас. Моя жена уехала, чтобы ухаживать за

свекровью. Состояние больной было тяжелое, жена показала себя с самой

лучшей стороны. Однажды вечером, охваченный благодарными чувствами к жене,

я вернулся домой, открыл без определенного намерения, но как бы с

сомнамбулической уверенностью определенный ящик письменного стола и сверху

нашел давно исчезнувшую запрятанную книгу”. Исчезла причина, и пропажа

нашлась.

Уважаемые дамы и господа! Я мог бы продолжить этот ряд примеров. Но я не

буду этого делать. В моей книге “Психопатология обыденной жизни” (впервые

вышла в 1901 г.) вы найдете богатый материал для изучения ошибочных

действий.* Все эти примеры свидетельствуют об одном, а именно о том, что

ошибочные действия имеют свой смысл, и показывают, как этот смысл можно

узнать или подтвердить по сопутствующим обстоятельствам. Сегодня я буду

краток, поскольку мы должны при изучении этих явлений получить необходимые

сведения для подготовки к психоанализу. Я намерен остановиться только на

двух группах ошибочных действий, повторяющихся и комбинированных, и на

подтверждении нашего толкования последующими событиями.

Повторяющиеся и комбинированные ошибочные действия являются своего рода

вершиной этого вида действий. Если бы нам пришлось доказывать, что

----------------------------------------

* Также в сочинениях А. Медера (1906-1908), А. А. Брилла (1912), Э.

Джонса (1911), И. Штерне (1916) и др.

[58]

ошибочные действия имеют смысл, мы бы именно ими и ограничились, так как их

смысл очевиден даже ограниченному уму и самому придирчивому критику.

Повторяемость проявлений обнаруживает устойчивость, которую почти никогда

нельзя приписать случайности, но можно объяснить преднамеренностью.

Наконец, замена отдельных видов ошибочных действий друг другом

свидетельствует о том, что самым важным и существенным в ошибочном действии

является не форма или средства, которыми оно пользуется, а намерение,

которому оно служит и которое должно быть реализовано самыми различными

путями. Хочу привести вам пример повторяющегося забывания. Э. Джонс (1911,

483) рассказывает, что однажды по неизвестным причинам в течение нескольких

дней он забывал письмо на письменном столе. Наконец решился его отправить,

но получил от “Dead letter office” обратно, так как забыл написать адрес.

Написав адрес, он принес письмо на почту, но оказалось, что забыл наклеить

марку. Тут уж он был вынужден признать, что вообще не хотел отправлять это

письмо.

В другом случае захватывание вещей “по ошибке” (Vergreifen) комбинируется

с запрятыванием. Одна дама совершает со своим шурином, известным артистом,

путешествие в Рим. Ему оказывается самый торжественный прием живущими в

Риме немцами, и среди прочего он получает в подарок золотую античную

медаль. Дама была задета тем, что шурин не может оценить прекрасную вещь по

достоинству. После того как ее сменила сестра и она вернулась домой,

распаковывая вещи, она обнаружила, что взяла медаль с собой, сама не зная

как. Она тут же написала об этом шурину и заверила его, что на следующий же

день отправит нечаянно попавшую к ней медаль в Рим. Но на следующий день

медаль была куда-то так запрятана, что ее нельзя было найти и отправить, и

тогда

[59]

дама начала догадываться, что значит ее “рассеянность”, — просто ей

хотелось оставить медаль у себя.*

Я уже приводил вам пример комбинации забывания с ошибкой (Irrtum), когда

кто-то сначала забывает о свидании, а потом с твердым намерением не забыть

о нем является не к условленному часу, а в другое время. Совершенно

аналогичный случай из собственной жизни рассказывал мне мой друг, который

занимался не только наукой, но и литературой. “Несколько лет тому назад я

согласился вступить в комиссию одного литературного общества, предполагая,

что оно поможет мне поставить мою драму. Каждую пятницу я появлялся на

заседании, хотя и без особого интереса. Несколько месяцев тому назад я

получил уведомление о постановке моей пьесы в театре в Ф. и с тех пор я

постоянно забываю о заседаниях этого общества. Когда я прочитал Вашу книгу

об этих явлениях, мне стало стыдно моей забывчивости, я упрекал себя, что

это подлость — не являться на заседания после того, как люди перестали быть

нужны, и решил ни в коем случае не забыть про ближайшую пятницу. Я все

время напоминал себе об этом намерении, пока, наконец, не выполнил его и не

очутился перед дверью зала заседаний. Но, к моему удивлению, она оказалась

закрытой, а заседание завершенным, потому что я ошибся в дне: была уже

суббота!”

Весьма соблазнительно собирать подобные наблюдения, но нужно идти дальше.

Я хочу показать вам примеры, в которых наше толкование подтверждается в

будущем.

Основной характерной особенностью этих случаев является то, что настоящая

психическая ситуация нам неизвестна или недоступна нашему анализу. Тогда

наше толкование приобретает характер только пред-

----------------------------------------

* По Р. Рейтлеру.

[60]

положения, которому мы и сами не хотим придавать большого значения. Но

позднее происходят события, показывающие, насколько справедливо было наше

первоначальное толкование. Как-то раз я был в гостях у новобрачных и

слышал, как молодая жена со смехом рассказывала о недавно происшедшем с ней

случае: на следующий день после возвращения из свадебного путешествия она

пригласила свою незамужнюю сестру, чтобы пойти с ней, как и раньше, за

покупками, в то время как муж ушел по своим делам. Вдруг на другой стороне

улицы она замечает мужчину и, подталкивая сестру, говорит: “Смотри, вон

идет господин Л.”. Она забыла, что этот господин уже несколько недель был

ее мужем. Мне стало не по себе от такого рассказа, но я не решился сделать

должный вывод. Я вспомнил этот маленький эпизод спустя годы, после того как

этот брак закончился самым печальным образом.

А. Медер рассказывает об одной даме, которая за день до свадьбы забыла

померить свадебное платье и, к ужасу своей модистки, вспомнила об этом

только поздно вечером. Он приводит этот пример забывания в связи с тем, что

вскоре после этого она развелась со своим мужем. Я знаю одну теперь уже

разведенную даму, которая, управляя своим состоянием, часто подписывала

документы своей девичьей фамилией за несколько лет до того, как она ее

действительно приняла. Я знаю других женщин, потерявших обручальное кольцо

во время свадебного путешествия, и знаю также, что их супружеская жизнь

придала этой случайности свой смысл. А вот яркий пример с более приятным

исходом. Об одном известном немецком химике рассказывают, что его брак не

состоялся потому, что он забыл о часе венчания и вместо церкви пошел в

лабораторию. Он был так умен, что ограничился этой одной попыткой и умер

холостяком в глубокой старости.

[61]

Может быть, вам тоже пришло в голову, что в этих примерах ошибочные

действия играют роль какого-то знака или предзнаменования древних. И

действительно, часть этих знаков была не чем иным, как ошибочным действием,

когда, например, кто-то спотыкался или падал. Другая же часть носила

характер объективного события, а не субъективного деяния. Но вы не

поверите, как трудно иногда в каждом конкретном случае определить, к какой

группе его отнести. Деяние так часто умеет маскироваться под пассивное

переживание.

Каждый из нас, оглядываясь на долгий жизненный путь, может, вероятно,

сказать, что он избежал бы многих разочарований и болезненных потрясений,

если бы нашел в себе смелость толковать мелкие ошибочные действия в общении

с людьми как предзнаменование и оценивать их как знак еще скрытых

намерений. Чаще всего на это не отваживаются: возникает впечатление, что

снова становишься суеверным — теперь уже окольным путем, через науку. Но

ведь не все предзнаменования сбываются, а из нашей теории вы поймете, что

не все они и должны сбываться.

[62]

ЧЕТВЕРТАЯ ЛЕКЦИЯ

Ошибочные действия

(окончание)

Уважаемые дамы и господа! В результате наших прошлых бесед мы пришли к

выводу, что ошибочные действия имеют смысл — это мы и возьмем за основу

наших дальнейших исследований. Следует еще раз подчеркнуть, что мы не

утверждаем — да и для наших целей нет в этом никакой необходимости, — что

любое ошибочное действие имеет смысл, хотя это кажется мне весьма

вероятным. Нам достаточно того, что такой смысл обнаруживается относительно

часто в различных формах ошибочных действий. В этом отношении эти различные

формы предполагают и различные объяснения: при оговорке, описке и т. д.

могут встречаться случаи чисто физиологического характера, в случаях же

забывания имен, намерений, запрятывания предметов и т. д. я едва ли

соглашусь с таким объяснением. Затеривание, по всей вероятности, может

произойти и нечаянно. Встречающиеся в жизни ошибки (Irrtьmer) вообще только

отчасти подлежат нашему рассмотрению. Все это следует иметь в виду также и

в том случае, когда мы исходим из положения, что ошибочные действия

являются психическими актами и возникают вследствие интерференции двух

различных намерений.

[63]

Таков первый результат психоанализа. О существовании таких интерференции

и об их возможных следствиях, описанных выше, психология до сих пор не

знала. Мы значительно расширили мир психических явлений и включили в

область рассмотрения психологии феномены, которыми она раньше не

занималась.

Остановимся теперь кратко на утверждении, что ошибочные действия являются

“психическими актами”. Является ли оно более содержательным, чем первое

наше положение, что они имеют смысл? Я думаю, нет; это второе положение еще

более неопределенно и может привести к недоразумениям. Иногда все, что

можно наблюдать в душевной жизни, называют психическим феноменом. Важно

выяснить, вызвано ли отдельное психическое явление непосредственно

физическими, органическими, материальными воздействиями, и тогда оно не

относится к области психологии, или оно обусловлено прежде всего другими

психическими процессами, за которыми скрывается, в свою очередь, ряд

органических причин. Именно в этом последнем смысле мы и понимаем явление,

называя его психическим процессом, поэтому целесообразнее выражаться так:

явление имеет содержание, смысл. Под смыслом мы понимаем значение,

намерение, тенденцию и место в ряду психических связей.

Есть целый ряд других явлений, очень близких к ошибочным действиям, к

которым это название, однако, уже не подходит. Мы называем их случайными и

симптоматическими действиями [Zufalls- und Symptomhandlungen]. Они тоже

носят характер не только немотивированных, незаметных и незначительных, но

и излишних действий. От ошибочных действий их отличает отсутствие второго

намерения, с которым сталкивалось бы первое и благодаря которому оно бы

нарушалось. С другой стороны, эти действия легко переходят в

[64]

жесты и движения, которые, по нашему мнению, выражают эмоции. К этим

случайным действиям относятся все кажущиеся бесцельными, выполняемые как бы

играя манипуляции с одеждой, частями тела, предметами, которые мы то берем,

то оставляем, а также мелодии, которые мы напеваем про себя. Я убежден, что

все эти явления полны смысла и их можно толковать так же, как и ошибочные

действия, что они являются некоторым знаком других, более важных душевных

процессов и сами относятся к полноценным психическим актам. Но я не

собираюсь останавливаться на этой новой области психических явлений, а

вернусь к ошибочным действиям, так как они позволяют с большей точностью

поставить важные для психоанализа вопросы.

В области ошибочных действий самыми интересными вопросами, которые мы

поставили, но пока оставили без ответа, являются следующие: мы сказали, что

ошибочные действия возникают в результате наложения друг на друга двух

различных намерений, из которых одно можно назвать нарушенным (gestцrte), а

другое нарушающим (stцrende). Нарушенные намерения не представляют собой

проблему, а вот о другой группе мы хотели бы знать, во-первых, что это за

намерения, выступающие как помеха для другой группы, и, во-вторых, каковы

их отношения друг к другу.

Разрешите мне опять взять в качестве примера для всех видов ошибочных

действий оговорку и ответить сначала на второй вопрос, прежде чем я отвечу

на первый.

При оговорке нарушающее намерение может иметь отношение к содержанию

нарушенного намерения, тогда оговорка содержит противоречие, поправку или

дополнение к нему. В менее же ясных и более интересных случаях нарушающее

намерение по содержанию не имеет с нарушенным ничего общего.

Подтверждения отношениям первого рода мы без труда найдем в уже знакомых

и им подобных приме-

[65]

рах. Почти во всех случаях оговорок нарушающее намерение выражает

противоположное содержание по отношению к нарушенному, ошибочное действие

представляет собой конфликт между двумя несогласованными стремлениями. Я

объявляю заседание открытым, но хотел бы его закрыть — таков смысл оговорки

президента. Политическая газета, которую обвиняли в продажности, защищается

в статье, которая должна заканчиваться словами: “Наши читатели могут

засвидетельствовать, как мы всегда совершенно бескорыстно выступали на

благо общества”. Но редактор, составлявший эту статью, ошибся и написал

“корыстно”. Он, видимо, думал: хотя я и должен написать так, но я знаю, что

это ложь. Народный представитель, призванный говорить кайзеру беспощадную

(rьckhaltlos) правду, прислушавшись к внутреннему голосу, который как бы

говорит: а не слишком ли ты смел? — делает оговорку — слово rьckhaltlos

[беспощадный] превращается в rьckgratlos [бесхребетный].*

В уже известных вам примерах, когда оговорка производит впечатление

стяжения и сокращения слов, появляются поправки, дополнения и продолжения

высказывания, в которых, наряду с первой, находит свое проявление и вторая

тенденция. “Тут обнаружились (zum Vorschein kommen) факты, а лучше уж прямо

сказать: свинства (Schweinereien)”, — итак, возникает оговорка: es sind

Dinge zum Vorschwein gekommen. “Людей, которые это понимают, можно

сосчитать по пальцам одной руки”, но в действительности есть только один

человек, который это понимает, в результате получается: сосчитать по одному

пальцу. Или “мой муж может есть и пить, что он хочет”. Но разве я потерплю,

чтобы он что-то хотел, вот и выходит: он может есть и пить все, что я хочу.

----------------------------------------

* В немецком рейхстаге, ноябрь 1908 г.

[66]

Во всех этих случаях оговорка либо возникает из содержания нарушенного

намерения, либо она связана с этим содержанием.

Другой вид отношения между двумя борющимися намерениями производит весьма

странное впечатление. Если нарушающее намерение не имеет ничего общего с

содержанием нарушенного, то откуда же оно берется и почему появляется в

определенном месте как помеха? Наблюдения, которые только и могут дать на

это ответ, показывают, что помеха вызывается тем ходом мыслей, которые

незадолго до того занимали человека и проявились теперь таким образом

независимо от того, выразились ли они в речи или нет. Эту помеху

действительно можно назвать отзвуком, однако не обязательно отзвуком

произнесенных слов. Здесь тоже существует ассоциативная связь между

нарушающим и нарушенным намерением, но она не скрывается в содержании, а

устанавливается искусственно, часто весьма окольными путями.

Приведу простой пример из собственных наблюдений. Однажды я встретился у

нас в горах у доломитовых пещер с двумя одетыми по-туристски дамами. Я

прошел с ними немного, и мы поговорили о прелестях и трудностях туристского

образа жизни. Одна из дам согласилась, что такое времяпрепровождение имеет

свои неудобства. “Действительно, — говорит она, — очень неприятно целый

день шагать по солнцепеку, когда кофта и рубашка совершенно мокры от пота”.

В этом предложении она делает маленькую заминку и продолжает: “Когда

приходишь nach Hose [домой, но вместо Hause употреблено слово Hose —

панталоны] и есть возможность переодеться.”. Мы эту оговорку не

анализировали, но я думаю, вы ее легко поймете. Дама имела намерение

продолжить перечисление и сказать: кофту, рубашку и панталоны. Из

соображений благопристойности слово панталоны не было употреблено,

[67]

но в следующем предложении, совершенно независимом по содержанию,

непроизнесенное слово появляется в виде искажения, сходного по звучанию со

словом Hause.

Ну а теперь, наконец, мы можем перейти к вопросу, который все

откладывали: что это за намерения, которые таким необычным образом

проявляются в качестве помех? Разумеется, они весьма различны, но мы найдем

в них и общее. Изучив целый ряд примеров, мы можем выделить три группы. К

первой группе относятся случаи, в которых говорящему известно нарушающее

намерение и он чувствовал его перед оговоркой. Так, в оговорке “Vorschwein”

говорящий не только не отрицает осуждения определенных фактов, но

Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13


© 2010 Современные рефераты